В кустах что-то затрещало. Треск раздавался сзади, ближе и ближе. Серёга не оборачивался, он знал кто это. Через секунду к костру выбежала собака. Это был чёрный пятилетний кобель, крупный даже для восточносибирской лайки. Пять для собаки – возраст расцвета сил. Серёга дорожил им. Кобель умел всё, что положено уметь охотничьей собаке, и понимал всё, не умея разговаривать, разве что. Сейчас пёс страдал. Опухшие глаза смотрели растерянно и жалко. Хвост, который обычно стоял султаном, безвольно повис. Линявшая шерсть лезла клочьями. Собака подбежала к костру и, сунувшись мордой в дым, замерла, спасаясь от вездесущей нечисти. С минуту Серёга молча наблюдал это самоистязание: собака стояла в дыму и не дышала. Подбросив сырых веток в костёр, Серёга позвал лайку: «Пацан!» – пёс не шевелился. «Пацан, задохнёшься». Собака, словно поняла смысл сказанного, выбросила себя из домовой завесы и задышала быстро-быстро и шумно, вывалив язык. Глаза смотрели ошалело.
Они уважали друг друга и понимали, как могут понимать друг друга только человек и собака, долго прожившие вдвоём. Это была дружба, скреплённая одним общим делом. В ней не было места ласкам и капризам, но был труд и была справедливость. Иногда Пацану здорово попадало, но не бьют только тех, кто ничего не делает. А Пацан делал. В этом и была справедливость. И собака это чувствовала даже тогда, когда ей доставалось, потому что и в эти дни, хоть Серёга был зол на неё, он никогда не оставлял её голодной. И ещё они разговаривали. Вернее, говорил Серёга, а Пацан слушал. Говорить было необходимо. Эта потребность была не меньше, чем потребность в пище. Но говорить самому себе – это одно, а говорить кому-то живому – это совсем другое. Так они обсуждали все насущные дела. Делились мнением о погоде и о загадках, которые загадывала природа. Иногда во время таких «бесед» Серёга видел себя со стороны, и тогда он говорил Пацану: «Если бы они увидели и услышали, как я говорю с тобой, они бы подумали, что я вольтанулся». Кто были эти – Они, он и сам не знал. Наверное, это были те, кто был в посёлке и там, дальше…
Серёга подтолкнул собаку к тазику, куда недавно вылил корм. Пацан понюхал, но есть не стал. Он лежал и дышал, как могут дышать только собаки – три вдоха в секунду. Воздуха и впрямь не было. Тяжёлая плотная духота охватила всё. Серёга чувствовал, как прохладные струйки пота текут у него под мышками. «Однако дождь будет. Как думаешь, Пацан?». Пёс замер, услышав свою кличку. Взглянул на хозяина и опять принялся за вентиляцию своих лёгких с прежним усердием. «Ничего ты не считаешь, тебе всё равно. Спадёт жара, ты опростаешь этот тазик и будешь ждать, когда я ещё сварю тебе. Мне бы твои заботы. Если бы у меня были батарейки, я бы лучше послушал приёмник, чем развлекать тебя своими бреднями. Но батарейки сели, и мы с тобой даже не знаем, что творится там…
Последнюю фразу он закончил с глубоким вздохом и замолчал. Когда человеку плохо, ему хочется уйти от этого. Самый распространённый и широко применяемый способ разрыва с действительностью – опьянение. Оно даёт результаты. Но только на короткий срок. Более действенной мерой будет смена места жительства, климата, образа жизни. Заодно можно сменить жену, любовницу и приятелей, если таковые имеются, или обзавестись всем этим, если до этого ты жил один. В общем, можно многое…
У Серёги не было водки, не было жены и любовницы, а климат и образ жизни его пока устраивали. Но он знал старое испытанное средство от всех потрясений и невзгод. Это работа, лучше тяжёлая, требующая максимального напряжения. Работы в тайге всегда хватает, а такой особенно. Но сейчас хотелось чего-то спокойного, неторопливого, чтобы никуда не ходить и ничего не таскать. Он оглядывал своё хозяйство, мысленно прикидывая, но никак не мог ни на чём остановиться. Потом взглянул на берег и увидел ветку. «Пожалуй, это то что мне нужно», – решил он.
Ветка – деревянная лодочка, пять шагов в длину, очень узким дном, в одну или две доски, так чтобы можно было только сесть, с открытым носом и такой же кормой. Плавают на ней также, как на байдарке, работая двухлопастным веслом-махалкой. С веткой управится не всякий. Серёга помнил, сколько раз он кувыркался, прежде, чем научился, работая махалкой, сохранять равновесие. Тогда у него ещё не было дюральки с мотором и проверять сети приходилось на ветке. Теперь он на ней плавал редко и недалеко, но к ближайшим сетям или осенью уплывал в самый конец озера, где были низкие острова, заросшие тальником, со множеством мелких и узких проток, доступных только для узкой и юркой ветки. Протоки были местом гнездования уток, а осенью там садились гуси, отдыхая во время перелёта.
Ветка лежала вверх дном. С прошлого года Серёга ещё к ней не притрагивался. Солнце и ветер сделали своё дело: вар отстал, была видна щель между днищем и бортовой доской, нужно было его убрать. Он принёс пустую консервную банку из-под сухого молока и, снимая комки вара, бросал его в эту банку. Щель была слишком широкой. Правда, она станет меньше, когда днище намокнет в воде, но всё равно нужно было конопатить. Работа была лёгкая и приятная. И от того, что некуда было спешить, он работал старательно, и получалось так, как ему хотелось. Он даже забыл свои недавние мысли. Работа захватила его. Он изредка останавливался, чтобы перекурить, и тогда смотрел на озеро, на противоположный берег, где хребет вырастал, словно из самой воды, и на уходящую вдаль реку. И он подумал, что было бы неплохо плюнуть на всё, послать к чёртовой матери, сесть на ветку и уплыть в посёлок.
Серёга поднялся и придирчиво осмотрел плоды своего труда. Щель была плотно проконопачена, пакля не торчала и не проваливалась, а лежала ровным тугим слоем. Теперь нужно растопить вар в консервной банке и залить щель.
Ветка не текла. Сейчас, когда она была в воде, она выглядела очень привлекательно. Серёга не удержался и решил прокатиться. Он доплыл до валуна, на котором дремали чайки, и решил проверить, насколько же они его подпустят. Чайки крутили головами, но не улетали. Когда же нос ветки должен был вот-вот ткнуться в валун, они сорвались и с оглушительным криком взмыли вверх. Два бело-жёлтых шлепка упали в лодку. Серёга смеялся…
Он проснулся и лежал. И слушал шум воды. И думал, что после лета будет опять зима. Зима. Он решил плыть в посёлок. И ему стало легко. Он повернулся на другой бок и опять заснул. За окном шёл дождь…
Пацан бегал по берегу, бросая взгляды на плывущую ветку, и было видно, что он тоже рад бежать куда-то. Течение начиналось сразу. Серёга лишь изредка опускал вёсла, делал два-три гребка, не давая ветке разворачиваться и держа её на струе. Больше ничего не требовалось. Можно было просто смотреть по сторонам, узнавая места, где ходил зимой. Вон на той лиственнице он ставил капкан на подвеске. В него так и ничего не попало за всю зиму. А на том мыске попал соболь и сидел ещё живой. Пацан подоспел первым и задавил соболя, попортив шкурку. Тогда Пацану здорово досталось за это.
На воде комары не донимали. Было очень тихо и очень хорошо. Серёга привык плавать по озеру, по широкой воде на моторке, и сейчас ему было странно плыть, не ощущая рукой дрожь румпеля и не слыша гудения за спиной. Всё было, как в той книжке про индейцев, которую он читал очень давно, и ветка была ничем не хуже каноэ. Вот только ноги затекли. Ветка была узкая, а ноги слишком большими нескладными и даже совсем лишними. Серёга то вытягивал их, то сгибал в коленях, а то и вовсе поджимал их под себя. Каждый раз, начиная так шебуршиться, он рисковал кувыркнуться и выбирал для этого места между перекатами. Перекаты повторялись через каждый километр, и проплывать их было особенно приятно. Ещё издали они был заметны. Вода в них волновалась, шипя бурунчиками, по которым ветка скакала с лёгкими шлепками. Дно было видно, и, если смотреть на то, как оно убегало назад, скорость казалась просто огромной. Нужно было только следить за тем, чтобы не наскочить на камень, выступающий из воды. После того, как ветка несколько раз чиркнула по таким камням, Серёга научился их распознавать прежде, чем доплывал до них.
В середине дня он доплыл до места, дальше которого зимой не ходил. Сразу после переката начиналось широкое спокойное плёсо, где он решил пристать и хоть немного размяться. Ноги затекли от неудобного положения, и сейчас их покалывало, но боль была желанной, и Серёга даже присел несколько раз, жмурясь от удовольствия. Пацан где-то тормознулся, и нужно было его ждать. Собака, отстав и не видя хозяина, могла просто-напросто вернуться назад. Хотелось есть. Серёга разжёг костёр и повесил чайник. Он подумал, что зря так поторопился. Нужно было остаться ещё на день и напечь хлеба в дорогу. Теперь приходилось довольствоваться сухарями. Продуктов он почти не взял. Ветка – не такое судно, чтобы загружаться до отказа. Да и куда их много – продуктов-то? Даже если каждый день проплывать столько, сколько он только что проплыл, через две недели он будет в посёлке. А сейчас ночи светлые, и если приналечь…К тому-же у него есть крючки и есть одна блесна. Можно плыть и пускать «дорожку». Правда. Нет лески, но есть капроновая посадочная нитка. А чем она хуже? Да ничем. Он даже сейчас может сходить и поймать несколько хариусов на вечер. Пару штук ему хватит, ну и Пацану три-четыре.
Серёга принёс рюкзак. Пока закипел чайник, у него уже была мушка, привязанная к капроновой нитке. На мушку пошло несколько волосинок, которые он отрезал с собственной головы. Не мешало бы ещё кусочек красной тряпочки, ну, и так сойдёт. Рыбёшку тут небалованная. На удилище он выбрал прут попрямее. Прут был сырой, и удилище получилось тяжеловатое. «Конечно, здесь на плёсе хариусам делать нечего. Нужно идти на перекат. Сейчас день, и они уже сытые, но может найдётся несколько дураков», – рассуждал Серёга.
А. Буравин. Журнал «Охота и охотничье
хозяйство» № 7 за 1988 год.