Сначала он попробовал в самом конце переката. Мушку нужно было забрасывать вниз по течению и медленно вести её вверх, чтобы она играя на волне, производила впечатление настоящей. Это нетрудно при некоторой сноровке, но поклёвок не было. Он перешёл чуть повыше. Там лежал большой валун, выступающий из воды. Две струи, обтекая препятствие и сливаясь вновь, образовывали что-то, похожее на водоворот. Он забросил мушку прямо туда. Рывок был мгновенный и до того неожиданный, что Серёга не подумал подсечь. Второй заброс. Рывок – но Серёга уже ждал. Хариус шлёпнулся далеко от воды, и все его попытки добраться до неё были тщетны, хоть он и отцепился от крючка, пока летел в воздухе. Хариус был крупный, в три ладони. В озере такие попадались только очень поздней осенью. Серёга оглушил рыбу о камень и смотрел, как плавники, вытянувшись в струнку, часто-часто трепетали и умирали. Верхний плавник – парус – стал безжизненным. У хариуса уже не было сил развернуть его и показать во всей красе. Ямка была богатая. За несколько минут Серёга очистил её. Можно было больше не рыбачить, но как тут себя удержишь. Он прошёл чуть дальше и поймал ещё три штуки. Этого уже хватало с головой. На кукане они висели основательно. Хватит и ему и Пацану. Пацан, ох, Пацан. Серёга только сейчас сообразил, что Пацан до сих пор не пришёл. Настроение было испорчено. К костру он вернулся матерясь.
Собака пришла тогда, когда Серёга уже наелся, напился, накурился до тошноты и лежал на лапнике, укрывшись телогрейкой. Кобель лёг по другую сторону костра и смотрел на хозяина. Взгляд был до того самодовольный, что Серёга едва удержался, чтобы не вскочить и не сорвать на нём злость. Но вместо этого встал и осмотрел пса. Пацан был, как беременный. Живот раздулся до невероятных размеров. На морде пристали клочки серой шерсти.
«Ушкана слопал. Ну-ну. Больше я на твою долю рыбачить не намерен». Серёга больше ничего не сказал, снова лёг и укрылся фуфайкой. Кобель сыто зевал, и можно было подумать, что он хочет оправдаться» Ну, что ты право. Заяц выскочил под самым носом, а сытому бежать так тяжело».
Они уснули, когда солнце, мячиком отскочив от вершины хребта, снова поплыло вверх, закончив один и начав другой полярный день.
На третьи сутки Серёга добыл глухаря. Птица перелетела реку метров за сто впереди ветки и уселась на высокую развесистую лиственницу, росшую у самого берега. Пока Серёга развернулся и пристал, Пацан уже был там. Он знал своё дело. Глухарь был большой, и кобель лаял не азартно, чтобы не спугнуть, а только так, отвлекая на себя внимание. Серёга схватил тозовку и метнулся к лесу. Берегом никак нельзя было подойти – всё на виду. Он чуть задержался, чтобы отдышаться, открыл затвор (патрончик был на месте) и начал скрадывать.
Глухарь сидел почти на самой верхушке. Склонив голову набок, он с немалым любопытством изучал собаку. Серёге надо было пройти ещё хоть несколько метров, чтобы стрелять наверняка, а он стоял за деревом и не решался двинуться. Каким-то своим, собачьим чутьём Пацан почувствовал близость хозяина и залаял громче и чаще. «Умница, ах, умница собачка!».
Серёга вышел из-за дерева и пошёл, сдерживая дыхание. Глухарь был начеку. Лишнего шума он, видимо, не переносил. Его лапы затоптались на ветке, и между лаем в тишине, было слышно, как под ним хрустела и осыпалась кора. Серёга сделал ещё шаг, оттянул пуговку затвора и поднял тозовку… Теперь нужно было успевать. От этой привычки – хватать и рвать – отучить Пацана было невозможно. Но в этот раз он опоздал.
Установилась та редкостная жара, которая иногда наваливается на место с резко континентальным климатом. Время всех таёжных бед. Даже на воде было жарко. Слабый ветерок доносил иногда отдалённый запах дыма. Начинались пожары!
Плыть днём было муторно и тяжко. Серёга перестроился по погоде. Теперь он выплывал вечером, плыл ночью и первую половину дня. А потом приставал, привязывал ветку, устраивал себе закуток из куска брезента где-нибудь в тени и спал до вечера.
Звери тоже жались к реке. Сохатые выходили на берег ночью. Стояли в воде по брюхо, погрузив морду до самых глаз, и пили, и фыркали, как лошади. Они смотрели на беззвучно плывущую ветку словно близорукими глазами, наверно думая, что плавает их собрат, а потом убегали, смешно вскидывая зад. Высокие, горбатые, великолепные. Пацан уносился за ними и гонял по целому дню, а потом возвращался, искусанный комарами, измученный, обиженный.
Несколько раз Серёга замечал следы медведей, а в одном месте, где он собирался развести костёр, наткнулся на торную, свежую дорогу, по которой прошло с полдюжины зверей. Они шли за самкой. Июль – время медвежьих свадеб. Встречаться с такой подгулявшей компанией, имея в руках тозовку, было по меньшей мере несерьёзно.
Река была уже не та, что вначале. Теперь на перекатах дна было не разглядеть, и иные были скорее похожи на шиверы. О себе они напоминали далеко слышным гулом. Плыть вслепую было страшновато. Серёга выбирался на берег, прихватывал тозовку и шёл вниз на разведку. В тот день он проделал это два раза и снова пристал, чтобы проделать в третий. Берег был весь в валунах. Приходилось идти осторожно, ощупывая ногой камни. Он дошёл до середины шиверы. Тут было самое узкое место. Нет, здесь было не опасней, чем в тех двух, что он сегодня проплыл. Идти дальше было ни к чему, ведь вода становилась спокойнее.
Он выгреб на струю, и она его подхватила. Серёга старался держаться главного потока. Вода ведь тоже стремится к наименьшему сопротивлению. Узкое место он пролетел, как в сказке. Ветка, почти не погружённая в воду, скакала по бурунам, и удары о днище был глухими и пугающими. Жутко и радостно, и очень, очень быстро.
Вода постепенно успокаивалась. Шум в ушах отодвигался назад. Серёга уже хотел снять с себя винтовку и рюкзак (было неудобно работать веслом), но впереди зашумело, и он оставил всё как есть. Это была даже не шивера. Просто несколько крупных камней, выступающих из воды, а между ними…бревно, вернее целый ствол с ветвями и корнем. Дерево упало где-то с подмытого берега и его несло водой, пока оно не развернулось поперёк реки, заклинившись обоими концами между камней. Это было, очевидно, весной, потому что сейчас оно висело в полуметре от воды. Серёга увидел его в то время, когда избежать столкновения уже было нельзя. Но он отчаянно заработал махалкой, пытаясь достичь берега раньше. Ветка ударилась бортом и перевернулась тут же. Серёга ещё пытался удержаться за ствол, но коры на нём уже не было, и ствол был гладким и скользким.
Когда он коснулся дна ногами, то оттолкнулся от него и заработал всем телом, руками и ногами. Руки царапали по валунам, и что-то скользкое и мерзкое оставалось в них, а он никак не мог зацепиться. Он выбрался на берег в метрах пятидесяти от того места, где ушёл под воду. Сил хватило только на то, чтобы вытащить голову, и он лежал наполовину в воде и дышал. На берег выполз на четвереньках и только тут сбросил винтовку и рюкзак. Когда он стал подниматься, его стошнило, но тяжесть в желудке не прошла, и тогда он сам, сунув пальцы в рот, вызвал рвоту.
Полностью Серёга пришёл в себя уже после того, как разделся, разобрал рюкзак и разложил всё это на горячих камнях. Спички и папиросы не пострадали. Они были упакованы в двух полиэтиленовых пакетах, и вода до них не добралась. Всё остальное промокло.
Теперь, задним числом, оценивая происшедшее, он находил, что ему крупно повезло. Если бы он столкнулся с деревом не на середине ствола, а там, где был букет из ветвей, и зацепился бы за них под водой, что произошло бы неминуемо со всей его амуницией, то был бы и сейчас там, как рыба в сетях.
Ветку он нашёл километрах в двух ниже. На повороте её прибило к берегу, и она спокойно плавала вверх дном. Искать весло было бесполезно, и он потратил полдня, чтобы сделать новое.
Все реки когда-то кончаются. Кончилась и эта. Она вынесла ветку и отдала её другой реке. Эта была многоводнее, шире и спокойнее. Приходилось работать веслом всё время. До посёлка оставалось меньше сотни километров. Здесь уже могли встретиться дюральки с любителями порыбачить в выходные. На берегу Серёга наткнулся на свежее кострище и колышки от палатки. Вокруг валялась пустая стеклотара и стреляные папковые гильзы. Но сейчас были будние дни, и он так никого и не встретил.
Серёга плыл всю ночь и утром подплывал к посёлку. Собака давно убежала вперёд, торопясь в общество себе подобных, и, конечно, уже была там. Берег был сплошь утыкан лодками всех мастей и расцветок. Слышались музыка и гул электростанции. На одной из лодок сидели трое. Перед ними была бутылка, стакан и кусок газеты с чем-то. Серёга плыл мимо, и они смотрели на него, а он на них. Тот, что сидел ближе, гаркнул: «Эй, чувак, откуда?» Серёга не знал никого из них и ответил в том же духе: «из страны дураков».
Он пристал чуть подальше, привязал ветку, умылся, взял рюкзак и пошёл. А когда оглянулся – троица ещё смотрела ему вслед.
До конторы нужно было идти через весь посёлок. Серёга шагал в болотниках по пыльным деревянным тротуарам, перешагивая через лежащих собак, одуревших от жары и безделья, и смотрел на лица встречных людей, они тоже иногда на него смотрели. Ему знакомо было чувство нереальности происходящего, когда все события воспринимались как бы со стороны. Посёлок казался огромным скопищем людей и машин, и после бессонной ночи голова немного гудела.
У конторского гаража на солнышке сидели «кадры». Серёга издали узнал своих мужиков. Никто не смотрел в его сторону. Шло обычное утреннее зубоскальство, так сказать, обмен информацией – «чё по чём».
Серёга слушал воспоминания, разные «жуткие» истории и думал, что все эти мужики, как и он сам , все немного чокнутые и что, наверное, такие слова, как «ЗОВ ТАЙГИ», для них не пустой звук, хотя вряд ли кто признается в такой ереси. Да что там говорить, такая работа – не мы её, а она нас выбрала, так что живи и не дёргайся, и никого не вини – такая работа.
Он почти физически ощущал это всеобщее родство, когда все тебя понимают, и ты всех понимаешь. Хорошо бы так было всегда. Хорошо бы…
А. Буравин. Журнал «Охота и охотничье
хозяйство» № 7 за 1988 год.